- Как повторю за тобой? – спрашивал он.
И я отвечал:
- Как сердце велит. Неужели жизнь научила тебя лить сдоенное в песок?
Он качал головой, дивясь моей мудрости.
- Не мне хвалу возноси, Пославшему меня, - говорил я ему. – Не поступай против сердца, но зорче гляди в глубины его. Пусть первое желание и даже кажущееся верным от предков, не затмит истину поселенную там Отцом отцов.
Он долго думал, тиха ночь пустыни, и дыхание его было тяжело. Колыхалось от него пламя светильни, и он уподоблялся этому пламени:
- Мыслю – не слишком ли стар я к тому? Как сказать мне сынам: «Дети, учил я вас от матери, но только теперь сам познал учение? Но с другой ноги сердце мое трепещет познав правду, и с тем не спорю.
- Нет у меня твоих лет, - отвечал я, - только правде что я принес лет более чем миру сему. И как запечатанный сосуд были б уста мои, если б Господь не узрел тщету крестной жертвы. Взови к сыновьям своим, не от твоего ли и их сердца? Разве глухи они к правде?
Он ушел.
Утром давали мне верблюда и еду, и женщину дабы облегчить тяготы пути моего. Но не тяготы пути тревожат меня, а время. Тогда они пошли со мной. В вечер же пятого дня чуть не было у нас схватки и много красного в песке. Тогда восхитил меня Господь мой и встал я в сердце атаки, и пал на колени верблюд с яростным воином.
- Мало вам путей в пустыне!? – возопил я.
Чего нет в твоем шатре, а есть в твоем? Обменяйтесь сегодня, а встретившись после, обменяйтесь вспять.
- Сколько лет миру? – вопрошал я, - Неужели мало слез по сыновьям? Дойди к морю!
- Хочешь ли ты видеть как в доме твоем, старший сын убивает младшего? Младший сын убивает старшего?
А ты, что занес меч!?
Паче ли Отец наш Небесный! Уж не возомнил ли ты, что любовь твоя жарче, чем Творца Солнца?
Ты говоришь: «Мой верблюд быстрей!».
А ты говоришь: « Мой подобен ветру!».
Ставьте верблюдов и дыбте песок – пусть не слова, а дело покажет. Пусть оба верблюда падут во славу Аллаха, Отца вашего Единого. Вы же живите дабы славить Его.
Я упал без сил дух мой бежал от меня, и очнулся уже ночью когда тряпицей смоченной в молоке водили мне по губам. Это была невольница, преданная мне. Без имени дитя.
- Велик ты, - шептала она, моя лицо мое верблюжьим молоком.
- Впервые не пролили крови два рода, а разошлись обнявшись. «Он победил нас и вас, вас и нас!» - говорили они.
Было так.
В восьмой же день пути я тайком удалился от них, не взяв ничего из даров. Люди эти вняли зову Прощающего и Милосердного. Веселилось мое сердце.
Встретился же мне в пути исповедующий Ису, именем Зосима. Много беседовали мы с ним. Лучший язычников, и пустословов великомудрых моего племени, он был из тех, кто разногласил.
- Поистине, все ли двенадцать, а потом семь десятков и семь были до конца уверовавшие? То ли они слышали, что сказано было им? – вопрошал я.
- Не к спору смерть была, - отвечал Зосима, зачиная спор.
Мы собирали сушняк и жгли его, пугая животных диких, до крови падких. Мы смеялись, что не желая спора, спорим с предзакатной поры до зари почти.
Аллах - Бог мудрых, если Он истинно в сердце свидетельствующих. А Аллах – друг верующих.
- Вот Ибрахим, - говорил я, - разве назовешь его иудеем или христианином, а был он ханиф и не многобожник.
- Истины слова твои, - отвечал Зосима, преломляя лепешку. Но хмур был он когда я спрашивал почему не все из сказанного Исой донесли?
- Малы они, для сей твердой пищи, - отвечал он Павлом.
- Но не более ли знающ Аллах!? – не понимал я, - милость в руке Аллаха и он дарует ее по своему желанию. Возможно ли решать за Него и даже вопреки. Справедливо ли давать крохи, имея круг хлеба?
- Так уж установлено было, - говорил Зосима и сам печалился, ибо и для него то тайно было.
И мы добавляли в костер для огня и в беседу для знания.
- Учить ли меня будешь? – Зосима улыбался. Он был добрый сын Аллаха и преданный ученик Исы. Прощаясь мы обнялись.
- Какая ж разница, - сказал я тогда, - не творишь ты зла, слова несешь те же, ведущие прямым путем. Кого бы не назвал ты их хозяином, Он всегда один.
- Он один и есть, - ответил Зосима. На том и разошлись.
Жаль мне будет если не найдете друг друга, дети. Ибо идущие по стопам Исы не столь упертые в искривлении писания от иудеев, которым и даровано было много и знамениями а все алчны и слепы. Уже ли доживу до того дня, когда и тот кувшин что с усердием леплю теперь, расколется, брызгая бесчисленными осколками. Даже острыми до ран…

Константин Радионов